Классицизм


Классицизм
слово, употребляемое: а) как литературный термин и б) как обозначение системы среднего образования. В том и другом случае оно происходит от латинского слова classis, обозначавшего разряды (классы), на какие, сообразно имущественному цензу, были разделены Сервием Туллием римские граждане, причем из всех пяти классов оно особенно прилагалось к первому классу, члены которого назывались classici (Gell., "Noctes Atticae", VII, 13). В эпоху Возрождения этим именем стали называть — чему пример подан был еще в древности Геллием ("N. А.", XIX, 8) — лучших писателей римской литературы, писателей золотого века, а затем оно было перенесено и на всю древнюю, как римскую, так и греческую, литературу, изучение которой стало синонимом литературного образования. Отсюда в литературном отношении К. стало называться направление, основанное на изучении писателей классической, т. е. греко-римской древности, как писателей образцовых по форме изложения, которые вместе с тем давали новым писателям и значительную долю содержания. Этому направлению впоследствии стали противополагать романтизм, который в свою очередь уступил место другим направлениям. Как школьная система, К. есть система образования, в которой главными предметами обучения считаются древние языки, латинский и греческий (см. Древние языки), и которой противополагается реализм (см.), вместо древних языков выдвигающий на первый план новые языки и естественные науки.
А. Модестов.
Классицизм (как школьная система). Поскольку речь идет о так называемом среднем образовании, подготовляющем к университету и сообщаемом в гимназиях или в учебных заведениях, гимназиям соответствующих (лицеи во Франции, грамматические школы в Англии), классическое образование господствует ныне в Европе повсеместно. К древним языкам в этих школах присоединяется в значительном числе уроков общая математика, а все прочие предметы имеют значение лишь добавочных. Сосредоточение учебных занятий на древних языках составляет существеннейшую черту классической системы образования. В итальянских восьмиклассных гимназиях из общего числа недельных часов 1901/2, при восьми предметах, 76 часов отходит на древние языки. Почти то же отношение существует в австрийских гимназиях: всех уроков в неделю, при 9 предметах, 194, из них на древние языки отведено 78 уроков. В прусских гимназиях с 9-летним курсом положено, при 11 предметах, 268 недельных часов, из которых 117 занимают древние языки. Наконец, в русских гимназиях, по плану 1890 г., при 10 предметах — с одним новым языком — положено 206 уроков, из которых древние языки занимают 75 уроков (см. Гимназия). Первоначальная организация классического образования восходит к гуманистам (почему оно иногда называется гуманистическим); основу его составляют humaniora, т. е. такие занятия, которые, по мысли первых устроителей подобных школ, направлены были ко всестороннему развитию высших способностей человека, к образованию ума и воли учащихся, независимо от профессии или практической деятельности. Эта же самая образовательная сила многими приписывается древним языкам и по настоящее время. Разногласие между сторонниками и противниками господствующей ныне классической школы сводится, в большинстве случаев, к тому, что последними не менее образовательное значение признается и за другими науками, в их школьном преподавании. Ввиду громадных успехов, достигнутых естествознанием в последнее столетие, и вызванных этими успехами перемен в понятиях общества и в житейских отношениях, многие признают недостаточным школьное образование без естествознания, находя вместе с тем, что новые языки, преимущественно французский, способны, по своей грамматической конструкции и по богатству литературы, занять центральное место в программах гимназий.
Обычные аргументы защитников К. заключаются в следующем. Грамматика — элементарная часть логики, начальный анализ процесса мышления. Построение и разбор каждого предложения — урок в логике. Двум классическим языкам принадлежит, в этом отношении, превосходство над всеми прочими языками, мертвыми и живыми, ибо правила их отличаются наибольшей определенностью, и для малейших оттенков мысли они владеют особыми формами и частицами. Учащийся этим языкам усваивает себе последовательно все приемы мысли, необходимые для самостоятельных научных занятий и для оценки окружающих нас явлений. Изучение мертвого языка вводит ум учащегося в новую область понятий и навыков и вносит ясность и сознательность в привычные процессы мышления. Это — так называемая умственная гимнастика, формальное образование ума (formale Bildung, culture formelle); из двух древних языков более важный в этом отношении — латинский. Еще сильнее воспитательное действие классических литератур, особенно греческой. Тут содержатся образцы красоты, несравненные по своей простоте, точности и отчетливости очертаний. "Древние добродетели вечны; любовь к семье, принесение себя в жертву родине никогда не будут преподаны лучше, чем словами древних и их историей. Сцена, на которой жили граждане Греции и Рима, мала, сравнительно с обширными театрами, на которых разыгрывается жизнь современных народов. Вы можете обнять ее одним взглядом, все видеть, все понять, все прочувствовать" (Лависс). В литературах греков и римлян имеется богатый запас знаний о человеческой природе, не утративших своего смысла и практического значения по настоящее время; диалектические сочинения Аристотеля и Платона дисциплинируют ум и возбуждают его к разысканию истины. "Никакие новейшие сочинения не могут равняться с ними в указаниях, правилами и примерами, способов исследования истины о таких предметах, которые имеют великую важность и для нас. Подвергать исследованию все вещи; никогда не убегать от трудности; не принимать никакого учения без строгого испытания отрицательной критикой; настаивать на ясном понимании слова, прежде чем употребить его, и на понимании смысла положения, прежде чем согласиться с ним, — таковы уроки, получаемые нами от древних диалектиков" (Милль). Знакомясь со всеми формами умственной деятельности в их простых и ясных очертаниях, обучающийся древним языкам усваивает себе общие европейским народам элементы образованности. Воспитанник классической школы, какую бы научную специальность он ни избрал впоследствии, выходит из нее с запасом культуры, которая оставит в нем навсегда следы общего гуманного образования (Буслаев, Грановский). В пользу классической школы приводят еще факт ее долговечности, а равно успехи наук и гражданственности в тех странах, где такая школа господствует.
Когда в общественных школах и в частных домах знатных римлян II в. до Р. Х. начали обучать греческому языку и греческой литературе, как образовательным предметам, то этим гуманистическая школа была заложена. В императорском Риме окончательно сложилась система школьного образования, по преимуществу формального, грамматико-риторического; она отразилась и на организации двух разрядов школ в V в. после Р. Х., так называемых Trivium и Quadrivium. В средние века языки латинский и греческий поделили между собой Запад и Восток. Приспособленный к новым понятиям и условиям, латинский язык на Западе был живым языком церкви, государства, школы; грамматика латинского языка составляла главный предмет обучения, подготовлявшего к занятиям богословием. В землях Византийской империи образованные классы говорили и писали на древнегреческом языке, которому и обучались в школах. Но в продолжение средних веков Запад и Восток были далеки от понимания античного языческого мира, хранившего в своих памятниках совершенно иные идеалы. Сближение двух древних языков в школьном преподавании наступило в эпоху Возрождения, когда жажда достигнуть тайны творчества латинских поэтов, ораторов, историков подняла интерес к их греческим источникам и оригиналам (см. Гуманизм). Новым научным и просветительным движением вызваны были на свет многочисленные, нередко колоссальные труды по изучению древних языков и литератур во Франции, Голландии, Англии; но латинская школа оставалась до второй половины XVIII века почти без всяких перемен в программах и методах преподавания. Здесь царили три древних языка: еврейский, латинский и греческий, и отсутствовали новые языки, родной и иноземные; география и история допускались только ради греко-римских древностей; математики и естествознания не было вовсе. Рано началась в Европе борьба против исключительного господства древних языков в школе, во имя родного языка, повседневных нужд массы населения, успехов естествознания, математики, астрономии (Коперник, Галилей, Тихо де Браге, Кеплер, Бэкон, Ньютон). Уже Рейхлин и Меланхтон обращали большое внимание на родной язык в немецких школах. Методики (Ратихий, Коменский), пиетисты, филантропы (Базедов) настаивали на необходимости преобразовать школу или основать училища с новыми программами в духе учения Руссо. Во Франции долго продолжался спор о превосходстве древних или новых, перешедший в Англию и сильно отразившийся на "Драматургии" Лессинга. Решительнейшая попытка ниспровергнуть старую школу сделана была правительством Франции в конце XVIII века. Основанные конвентом центральные школы должны были обучать математике и естествознанию, новым языкам, политической экономии, философской истории народов и т. п. В период империи школа возвратилась к старым образцам; только предметы научные заняли в программах больше места. Классическая филология вступила на новую, широкую дорогу и в этом обновленном виде оказала благотворное воздействие на школу. Ф. А. Вольф, Бёк, О. Мюллер, Нибур, Ричль, Моммзен, Курциус научают понимать жизнь и деятельность античных народов в органической связи составных частей, во всей совокупности условий географических, исторических и бытовых, в коих проходила жизнь этих народов. С такой точки зрения ограничивать задачу классической школы грамматическим изучением древних языков, значило бы поставить одно из орудий изучения на место цели и закрыть доступ к живому общению с изучаемым предметом. Сравнительное языковедение усугубило значение классических языков, как членов сравнения, наиболее изученных и богатых памятниками. Подъему интереса к классической древности содействовала и вошедшая в историческую науку теория эволюции, для которой огромную цену имеют сведения о культурах двух замечательных народов. Все больше и больше утрачивается основание для разделения языков и литератур на живущие и мертвые, все большее приложение получают сравнительные и сравнительно-исторические методы изысканий. Научный интерес к классической древности возрос в последнее полустолетие и снова обеспечен на долгое время. Широкий базис, на котором удержалась классическая школа, обязывает ее, однако, к непрестанному совершенствованию своих методов и к уступкам, согласно требованиям времени. По сравнению с латинской школой XV-XVII вв., нынешняя гимназия сильно обновлена и переработана. В ней не только нашли место многие новые предметы, но и древние языки частью ограничены, частью иным образом поставлены: греческий язык во многих немецких и итальянских гимназиях и во французских лицеях преподается лишь с 4-го класса; письменные упражнения в древних языках сокращены; грамматике усваивается значение средства для ознакомления с содержанием литературы; еще более существенные перемены в том же направлении проведены в программах французских лицеев 1880 г. Реальные гимназии с одним латинским языком поставлены рядом с классическими, как учебные заведения общеобразовательные, а не утилитарные или профессиональные; как и старые гимназии, они выдают своим воспитанникам аттестаты зрелости и открывают доступ на некоторые факультеты в университет, с 1870 года; в некоторых местах — например, в Альтоне и Карлсруэ — латинский язык, как центральный предмет преподавания, замещен французскими. Все эти успехи новой или реальной системы образования достигнуты усилиями многих поколений создать взамен латинской школы или рядом с ней такую, которая больше отвечала бы и современному состоянию наук, и новому складу общественной жизни в Европе, а в то же время была бы рассчитана не только на тех учащихся, которые продолжают свое образование в университете. В 1738 г. основана была первая реальная школа в Галле, а столетие спустя реальное образование было признано официально и получило определенную организацию (1832). Греческого языка не было в этих школах совсем, и безуспешность испытания в латинском не мешала, сама по себе, получению аттестата зрелости. В 1859 г. в Пруссии издан устав реальных училищ, по которому различие реальных училищ от гимназий сведено к тому, что первые "обращены больше к современности и придают главное значение научному познанию объективных и реальных явлений мира и занятию родным языком, а равно языками двух новых цивилизованнейших народов — французов и англичан". С открытием для реалистов доступа на некоторые факультеты законом 1870 г. и с ослаблением древних языков в программах 1882 г., спор между реалистами и классиками, в Германии, утратил прежнюю резкость и остроту; в действующих ныне учебных планах прусских гимназий роль древних языков значительно сокращена по сравнению с планами 1837 и 1856 годов, а в реальных гимназиях усилено преподавание латинского языка, и программа их в трех низших классах почти та же, что и в гимназиях классических. В настоящее время внимание педагогов в обществах, на съездах и в литературе обращено главным образом на вопросы о том, как облегчить прохождение курса в средних учебных заведениях, оказывающегося непосильным, а потому и непригодным для огромного большинства учащихся (не менее 80%), и каким образом избегнуть того рассечения современного общества на классы, мало понимающие друг друга, которое создается, прежде всего, двойственностью планов среднего образования. В ответ на такие вопросы предлагается проект однородной школы, на место нынешних классической и реальной, причем целью такой школы должно быть доставление общечеловеческого образования, а не приготовление в университет; получаемое молодыми людьми среднее образование может разниться по степени, но не по качеству. Однако до сих пор сторонники единой школы в Германии не выработали какого-либо определенного образца ее; гораздо последовательнее в своих предложениях французское общество Association nationale pour la réforme de l'enseignement secondaire. Сущность другого проекта реформы среднего образования состоит в том, что гимназическая молодежь должна сперва изучить один из новых языков и только после того приступать к изучению языков древних. В 5 низших классах примерной гимназии все ученики должны обучаться по одинаковому плану всем предметам, преимущественно отечественному языку и одному из новых, а с III класса — и латыни; четыре высших класса должны быть разделены на три отделения: строго классическое, с обоими древними языками, математико-естественное и отделение для новых языков. Главные представители этого направления — Остендорф и Фелькер. В обоих проектах древним языкам отводится важное место; в первом из них преимущество отдается греческому перед латинским. Не исключает древних языков из программы гимназий и наиболее решительный сторонник реальных гимназии, Паульсен; он только отводит им третье место в программе среднего образования, после новых литератур и языков, математики и естествознания. Требуя полного уравнения в правах для гимназий классических и немецко-гуманистических, Паульсен высказывает убеждение, что в будущем, не особенно отдаленном, классическая гимназия сделается лишней и уступит место реальной. Раньше Паульсена высказался у нас в том же смысле профессор Модестов.
В истории К. в России особенную важность имеет устав гимназий 1871 года, выработанный при ближайшем участии Леонтьева и Каткова и проведенный в жизнь в министерство графа Д. А. Толстого; применение устава регламентировано в "Сборнике постановлений и распоряжений по гимназиям и прогимназиям ведомства министерства народного просвещения" (СПб., 1874). С этого времени гимназия с обоими древними языками в объеме, дающем им решительный перевес над всеми прочими предметами (концентрация), официально признана у нас единственным видом учебного заведения с общеобразовательным характером, готовящего в университет; учебный план наших гимназий был переложением прусского на наши педагогические нравы. Существовавшие с 1864 г. реальные гимназии были обращены в реальные училища с таким курсом, который "никоим образом не может почитаться общеобразовательным", без права поступления в университет для их воспитанников. Самое преподавание древних языков должно было быть почти исключительно грамматическим: высшим критерием умственной зрелости учащихся поставлены были упражнения в переводах с родного языка на древние и возможно более твердое усвоение грамматики и стилистики древних языков. Недостаток учебных пособий для гимназий восполнялся переводами с немецкого или наскоро изготовленными компиляциями; еще ощутительнее был недочет в умелых, преданных своему делу преподавателях, тем более что воспитанники университетов не были признаны достаточно способными для выполнения новых программ; в состав учителей древних языков вошло много иностранцев, плохо владевших русским языком и по необходимости усугублявших грамматический характер преподавания. Приготовлению учителей должны были служить также историко-филологические институты в Петербурге (с 1867 г.) и в Нежине (с 1875 г.); для той же цели основаны были в Лейпциге русская семинария с преподавателями и руководителями немецкими (1873), недавно закрытая. Гимназическую реформу должны были завершить программы преподавания и испытаний, составленные для историко-филологических факультетов по утверждении университетского устава 1884 г.; эти факультеты тоже обращены были в школы для приготовления учителей гимназии, преимущественно классиков. Действительность не оправдала надежд, какие возлагались на перенесенную из Пруссии классическую школу; не получилось "процветающих" гимназий, не слышно благословения России, "в ее живущих и будущих поколениях", преобразованной школе; никто не говорит о наших гимназиях: "нет школы, которая была бы наименее отяготительна" (Катков). Если в Западной Европе не перестают раздаваться жалобы на несовершенства господствующей школьной организации и системы образования, то у нас эти жалобы перешли в настоящие мольбы о снятии с детей непосильного бремени; разлад между школой и семьей достиг высочайшей степени; живое слово в защиту того, что есть действительно возвышающего, цивилизующего в античных литературах, заглушалось укоризнами и ропотом; до опасных размеров возросло число недоучек в наших гимназиях. Петербургскому университету, в лице профессоров Владиславлева и Помяловского, принадлежит почин в изыскании способов к устранению крайностей из нынешних школьных порядков и учебных планов в гимназиях, а равно к восстановлению прежнего характера историко-филологических факультетов (1889). Двадцатилетние усилия пересадить К. в Россию мерами строгости привели к тому, что историко-филологические факультеты опустели, и гуманистическому образованию русского общества стал угрожать неизбежный упадок. Немногочисленные юноши, благополучно кончавшие гимназический курс, часто достигали аттестата зрелости такими средствами, которые не имеют ничего общего с успешностью занятий. Общественное внимание к вопросам гимназического режима и обучения было в то же время возбуждено сочинением Еленева "О некоторых желаемых улучшениях в гимназическом обучении" (1889). 20 июля 1890 г. утверждены новые правила и программы для гимназий, в нескольких пунктах идущие вразрез с уставом 1871 г. Главной целью изучения древних языков признается осмысленное чтение авторов и по возможности всестороннее понимание самого содержания их сочинений; в двух старших классах грамматика должна быть повторяема попутно, при чтении авторов; получение аттестата зрелости поставлено в зависимость от письменных переводов с древних языков на русский, а за переводами обратными удержано только значение дидактического приема; за счет 10 уроков, отнятых у древних языков, усилено преподавание русского языка и словесности, истории и физики. В согласие с гимназическими приведены были учебные планы историко-филологических факультетов и программы испытательных комиссий. Древние языки утратили исключительное положение в факультетском преподавании; восстановлено деление факультета, с 3-го курса, на три разряда; в самом преподавании древних языков первенствующая роль присвоена чтению авторов, а не письменным упражнениям в переводах с русского на древние языки. Последствия такой перемены не замедлили обнаружиться приращением слушателей на историко-филологических факультетах.
Интерес образованных людей к греко-римской древности долго удовлетворялся у нас переводами античных писателей на русский язык, появляющимися приблизительно с середины прошлого века. В 50-х годах важную услугу европейскому образованию русского общества оказали "Пропилеи" (I-V, 1851-1856), изд. П. Леонтьевым и привлекшие к себе лучшие ученые силы преимущественно московского университета (Катков, Грановский, Кудрявцев и др.). "Пропилеи" должны были вводить русскую публику "в храм классической древности, в тот изящный и стройный мир, в котором человек впервые начинал жить по-человечески и наслаждаться жизнью, в котором впервые начинало появляться миросозерцание собственно-человеческое и являлось со всей обаятельной свежестью первой цветущей молодости". Только в 1891 г. "Пропилеи" нашли себе продолжение в специальном издании по классической филологии ("Филологическое Обозрение"): новый журнал рассчитан, однако, лишь на специалистов-классиков и учителей древних языков. Органом тех же специалистов служит еще "Отдел классической филологии" в "Ж. M. H. Пр.". Наконец, педагогический журнал "Гимназия" (с 1888 г.) преследует, главным образом, интересы школьного К. в России. В смысле научного изучения античного мира, в его языках, литературах, истории и древностях, К. в России сделал заметные успехи за последнее двадцатилетие: кафедры древних языков в университетах заняты учеными специалистами; появилось немало ценных монографий по различным вопросам науки об античном мире; существуют оригинальные общие курсы классических литератур и древностей, собрания надписей; увеличилось число переводов греческих и латинских сочинений на родной язык. Занятиям отдельных ученых недостает лишь общего плана, руководящих объединяющих задач и взаимодействия.
Литература. Негельсбах, "Гимназическая педагогия" (Ревель, 1889); Шрадер, "Гимназии и реальные училища" (Ревель, 1892) и "Гуманистические гимназии" (М., 1889); Paulsen, "Geschichte d. gelehrt. Unterr." (1885); его же, "Realgymn. u. humanist. Bildung" (1889); Милль, "Об университетском воспитании", в сборнике Юманса "Новейшее образование" (СПб., 1867); Bréal, "Enseignem. des langues anc." (П., 1891); Gessers, "Humanism. u. Realism.", в педагогической "Энциклопедии" Шмидта; "Наша учебная реформа" ("Русский Вестник", 1879; собрание статей "Московских Ведомостей", 1864-71 гг.); Модестов, "Школьный вопрос" (2 изд., СПб., 1880); Стасюлевич, "Высшая реальная школа в Германии" ("Вестник Европы", 1871, октябрь, декабрь); Окольский, "Реформа гимназий в Германии" (там же, 1890, апрель-май); его же, "Реформы гимназий в Швеции" (там же, 1890, сентябрь); Еленев, "О некоторых желаемых улучшениях в гимназическом обучении" (СПб., 1889); Капнист, "К., как необходимая основа гимназического образования" ("Русское Обозрение", 1890, январь, март, май); И. М., "Несколько замечаний о планах и программах древних языков в наших гимназиях" ("Русская Школа", 1893, декабрь); Ф. Мищенко, "Изучение античного мира в зависимости от успехов науки и просвещения" (Казань, 1894).
Ф. Мищенко.
Классицизм (литературное понятие). Литературная школа, известная под именем классицизма или ложноклассицизма, достигла высшего развития во французской драме XVII в., но первые ее основы связаны с эпохой Возрождения. Благодаря усилиям Эразма, в Лёвене (Лувене), в 1517 г., был основан коллегиум трех языков — латинского, греческого и еврейского. По его примеру возник в 1530 г. Collège de France, создавший прочное основание научным занятиям греческим языком. Еще важнее было открытие королевской типографии в 1539 г., давшее возможность печатать греческие книги во Франции. В правительственном акте по этому поводу говорилось: "Люди, известные в науке, засвидетельствовали нам, что искусство, история, мораль, философия и почти все другие знания берут начало у греческих писателей, как ручьи у своих источников". Сочинение Дюбелле (см.) "Défense et illustration de la langue française" было первым провозвестником некоторых принципов французского К. Дюбелле сетует на бедность французского языка и грубость его литературы, сравнительно с античными. Он рекомендует овладеть последними целиком, начиная с формы и кончая содержанием. Для обеспечения хорошего вкуса в искусстве автор знает два средства: совещания писателя с кружком друзей и правительственная опека. "Я хотел бы, — пишет Дюбелле, — чтобы все короли и принцы, любители родного языка, запретили строгим указом своим подданным выпускать в свет, а типографщикам печатать какое бы то ни было сочинение, не выдержавшее предварительно редакции ученого мужа..." Очевидно, в этих идеях заключается зародыш будущих воздействий Ришелье на литературу, установления порядка в искусстве при помощи академии. Мечты Дюбелле недолго ждали осуществления. Уже ему пришлось приветствовать перевод "Электры" Софокла французскими стихами. Одновременно появились переводы "Илиады", Фукидида, Геродота. Оригинальная литература подчинилась вполне эллинским преданиям. Сочинения Ронсара невозможно читать без помощи словарей по греческой мифологии и греческим древностям. По выражению Буало, он "на французском языке говорил по-гречески и по-латыни". С середины XVI в. появляются оригинальные "Поэтики", основанные на книге Аристотеля. Авторы их относятся с глубочайшим уважением к греческому философу, как к учителю; в то время, когда его авторитет в философии падал, в эстетике он только что начинал расцветать. Ронсар свой "Art poétique" заканчивает ссылкой на Аристотеля и Горация. Влиятельнейший из тогдашних ученых теоретиков, Скалигер, итальянец по происхождению и гасконец по месту деятельности, называет Аристотеля диктатором во всех изящных искусствах. Это обожание не мешало комментаторам не только совершенно произвольно объяснять мнения Аристотеля, но и дополнять их собственными идеями; им было иногда достаточно одного намека, чтобы установить правило и вывести из него другие, совершенно не подозреваемые Аристотелем. Таково происхождение теории трех единств (см. Драма и Единство в драме). На основании слов Аристотеля: "трагедия особенно старается вместить свое действие в круг одного дня или в немного больший срок" — было создано единство времени, сначала у итальянских комментаторов, от которых оно перешло к французам. Первый сформулировал эту теорию Триссино, умерший в 1550 г. Единство места логически вытекало из предыдущей теории; его возвел в правило Кастельветро, в 1570 г. Во французской литературе оно провозглашено Жаном де ла Таль (de la Taille), в рассуждении "De l'art de la tragédie". У того же автора сформулировано третье единство — действия. У Аристотеля говорится, что драматическое произведение должно изображать действие единое и цельное, т. е. все части фабулы должны быть неразрывно связаны друг с другом. Скалигер без всяких оговорок заявил: "Argumentum sit quam brevissimum" (содержание должно быть возможно короче). У позднейших комментаторов это правило превратилось в обязанность поэта до последней степени упрощать фактический состав пьесы, начинать ее "возможно ближе к катастрофе". В такой форме единство действия устраняло всякий драматизм и превращало трагедию в ряд рассказов, подготовляющих зрителя к заключительному пятому акту. Одновременно с установлением трех единств были выяснены и другие принципы классической драмы. У Аристотеля нет строгого определения для трагедии и комедии; его дал Скалигер, указав при этом на свое преимущество перед греческими философами. Комедия — "драматическое произведение будничное по содержанию, веселое по исходу, написанное в народном стиле"; трагедия — "изображение в действии благородной судьбы, с несчастным исходом, изложенное важной, размеренной речью". На французской почве эти определения приняли более простую и яркую форму. Еще Пеллетье, издавший "Поэтику" в 1555 г., заявил, что герои комедии должны быть "низкого сословия" (de basse condition), а в трагедии должны действовать "принцы и важные господа"; комедии "говорит легко и на народном языке (populairement), трагедия — возвышенна (sublime)". Обстоятельства благоприятствовали стремлениям теоретиков. В эпоху религиозных смут представления мистерий часто возбуждали фанатические страсти, вследствие чего парламент запретил эти спектакли, в 1551 г. В следующем году в Париже, в присутствии короля и его двора, была представлена первая французская трагедия в античном стиле — "Клеопатра" Жоделля; это представление отмечается современниками как великое событие. С большим успехом Жоделль поставил на сцену другую свою трагедию, "Дидону", и до самого конца XVI в. считался образцовым драматургом. Ронсар в двух строках выразил взгляд современников на значение Жоделля:
Jodelle le premier d'une plainte hardie
Françaisement sonna la grecque tragedie.
Короли покровительствовали "ученой поэзии" против "невежества и грубости" национальных писателей. Первый "ученый" драматург — Жоделль — был вместе с тем придворным драматургом. Этот исторический факт немедленно отразился на идеях классической поэзии. Писатели, при помощи теорий боровшиеся против средневековых народных форм литературы, по условиям своего положения являлись в области искусства представителями королевской власти и аристократических вкусов. К внешнему схоластическому характеру К. немедленно присоединился аристократизм содержания. Он обнаружился еще в лирике школы Ронсара. Здесь особенной популярностью пользовалась "пастушеская поэзия" (bergerie), детище античной эклоги. Лодэн (Laudun), издавший в 1597 г. "Art poétique", объяснил, в чем заключались тенденции авторов bergeries. Их пастухи рассуждают о государственных вопросах, о положении и приключениях королей и принцев; часто вся беседа идет на тему о любви. Пастушеская поэзия, следовательно, под покровом сельской идиллии воспроизводила сцены и нравы городской и придворной жизни. По тому же пути пошла и "ученая" трагедия. Ее торжество осуществилось не без борьбы. Схоластическая теория формы и аристократические тенденции новой трагедии встречали отпор до конца первой четверти XVII века, т. е. до эпохи решительного вмешательства правительственной власти в вопросы литературы. Относительно трех единств не были согласны сами теоретики. Популярнейший из них в начале XVII в., голландец Гейнзиус, издавший в 1610 г. трактат "De Tragoediae constitutione", говорил еще о "свободе поэта" и ставил ее выше "оков правил, выкованных грамматиками и философами". Лодэн решительно восстает против единства времени, Франциск Ожье — вообще против подражаний грекам, потому что "вкус наций различен" и французы обязаны развивать "гений своей страны", служить "вкусу своей нации и своей эпохи", а не подчиняться рабски чужим образцам. Ожье решается даже защищать слияние элементов трагического и комического, так как сама жизнь одновременно преисполнена смеха и слез. В художественной литературе энергическим врагом классической теории явился Александр Гарди (см.), все учение которого заключалась в одном принципе: что нравится публике, то выше всяких законов. Деятельность его, однако, прошла бесследно и "ученая трагедия" скоро окончательно овладела сценой. И на этот раз она своим успехом обязана вкусам знати. Италия, в XVI в. снабжавшая французских ученых теориями, в XVII в. такое же сильное влияние оказала на французское высшее сословие. Семья Пизани де Рамбулье перенесла из-за Альп в Париж вкус к литературным салонам. В этих салонах, прежде всего благодаря поэту Марини, вывезенному из Италии Марией Медичи, водворилось преклонение перед итальянскими теориями и образцами литературы. Уже в 1624 г. два лица из высшего общества — граф и кардинал — обратились к молодому поэту Жану де Мэре с просьбой написать произведение "по всей строгости" итальянских правил. Те же аристократы приняли на себя роль внушителей по отношению к актерам, игравшим в пьесах Гарди. В 1625 г. Мэре, в предисловии к пасторали "Silvanire", напомнил публике классическую теорию. Главным виновником торжества К. явился, по словам современников, Шаплэн, весьма посредственный поэт, но искусный диалектик. Однажды, на литературном вечере у Ришелье, он изложил кардиналу теорию трех единств. Министр горячо принял объяснения Шаплэна и решил классическую теорию сделать законом современной литературы. Достоверно неизвестно, когда происходил этот разговор; можно думать, что около того времени, когда Ришелье назначил Шаплэну пенсию, т. е. около 1626 г. Актерам, господствовавшим над драматургами и драматической литературой, было внушено считаться с классической теорией при постановке пьес на сцене. Под влиянием Шаплэна, Мэре написал трагедию "Софонизба", по всем правилам К. (1629). В 1635 г. появляется уже сатира, осваивающая усилия молодых писателей во что бы то ни стало соблюдать теорию, одобренную министром. В 1635 г. официально была учреждена французская академия и в руках Ришелье стала настоящим литературным судилищем, столь же грозным для неприятных кардиналу писателей, как были грозны судебные комиссии, которые Ришелье направлял против своих политических врагов. Академии было поручено составить словарь, грамматику, риторику и поэтику. Все эти труды должны были иметь силу ненарушимых кодексов, деспотически подчиняющих определенным правилам деятельность писателей. Значение новой системы обнаружилось в истории с трагедией Корнеля "Сид". Ришелье был возмущен испанским сюжетом пьесы, защитой дуэли, идеализацией дворянской чести и доблести, и приказал академии произнести над "Сидом" приговор с художественной точки зрения, т. е. с точки зрения трех единств. Корнель формально пытался их соблюсти, но в 24 часа вместил события нескольких лет; множество эпизодов испанской драмы нарушали французское единство действия и плохо мирились с единством места. Сначала появились "Observations" Скюдери, а потом "Sentiments de l'académie française sur la tragicomédie du Cid", заставившие Корнеля покориться воззрениям кардинала. Два года спустя Сарразэн в "Discours sur le théâtre" указывает на существование двух авторитетов для литературы: Аристотеля, представляющего "авторитет разума и науки", и "божественного кардинала Ришелье, бога покровителя литературы" (le dieu tutélaire des lettres). С целью дать писателям настоящее уложение по эстетике, Ришелье поручил Ла Менардьеру (La Mesnardière) сочинить "Поэтику", но за смертью кардинала она осталась неоконченной. Продолжателем ее явился аббат д'Обиньяк, издавший в 1657 году "Pratique du théâtre". В этих трактатах, начиная с академических "Sentiments", рядом со ссылками на Аристотеля появляется новый термин — разум (la raison). Ему предстоит впоследствии обширная роль в рассуждениях Расина и Буало, но по существу этот разум — старая система теоретических основ искусства, устраняющая личное вдохновение и личную свободу поэта и безусловно враждебная народному элементу. Теоретики эпохи Ришелье с глубоким презрением относятся к народу. Шаплэн обзывает его la racaille, Скюдери — "животным, неспособным распознавать хорошие произведения". Менардьер предупреждает, что он не обращается к "низкой толпе" (la vile multitude). "Судьба литературы, — пишет он, — без сомнения, была бы очень странной, если бы трагедия — это образцовое создание поэтов — пала до такой степени, что превратилась бы в забаву животного, неспособного ни на что хорошее". Разум классической теории нанес удар и другому реальному источнику творчества — истории. Еще в академических "Sentiments" было высказано положение, что поэт должен вероятное предпочитать истинному, если истина противоречит разуму, т. е. господствующим в данное время воззрениям и вкусам общества. На основании этого соображения д'Обиньяк потребовал, чтобы "поэт отнюдь не был связан интересами истины, а сообразовал свой сюжет с нравами и чувствами зрителей". К сороковым годам XVII в. теорию классицизма можно считать законченной. Талантливейшим деятелям литературы — Корнелю, Расину, Мольеру, Буало — приходилось считаться с существующим уже порядком. Отношение их к принципам классицизма далеко, однако, неодинаково. Корнель отказался отвечать академии, чтобы сохранить "благосклонность ее господина". С этих пор он почтительно говорит об Аристотеле и об его комментаторах, "столь великих людях"; но рассуждения поэта переполнены оговорками, противоречиями, иногда даже смелыми замечаниями — что Аристотель не мог всего предвидеть, что он, Корнель, "свой опыт предпочитает авторитету философа", что Аристотелевские правила довольно темны и нуждаются в толкователях. Единство места и времени он считает себя вправе расширить до 30 часов и до пространства одного города. Очевидно, поэт чувствует себя стесненным правилами, но не осмеливается порвать с ними. То же самое и относительно содержания. По поводу пьесы "Дон Санчо" он предлагает новый жанр, неизвестный древним, — героическую комедию. Содержание ее совершенно серьезное, но автор не решается назвать ее трагедией, потому что в ней нет политических катастроф, изгнаний — всего, что, по классической теории, составляет трагедию. На основании принципа, что предметом трагедии должны быть "важные государственные вопросы", "страсти благородные и мужественные", Корнель признавал чувство любви мотивом "недостойным трагедии" и отводил его на второй план. В результате женские фигуры Корнеля превратились в слишком мужественных героинь, действующих преимущественно под влиянием честолюбия, мести, сословной гордости. С другой стороны, Корнелю предстояло "нравиться" салонной публике XVII в., и он не мог окончательно изгнать со сцены любовные увлечения. Мужчины у Корнеля часто являются, поэтому, салонными риторами на романические темы. Цезарь уверяет Клеопатру, что ее "прекрасные глаза сделали его владыкой Рима и вселенной" ("La mort de Pompée", IV, 3); император Оттон называет себя "несчастным любовником" в момент величайших политических событий ("Othon", V, 7); Аттила говорит "о победе красоты над политикой" ("Attila", III, 7); Домициан готов умереть из-за неудовлетворенной страсти ("Tite et Berenice", I, 2). Но вся эта galanterie не мешала Корнелю рисовать римлян и варваров сверхъестественными героями или злодеями. Аттила, вздыхающий от нежной любви, остается "бичом Божиим"; Цезарь является "римлянином во вкусе Корнеля", т. е. отвлеченным образом необъятной энергии и сверхчеловеческого мужества. При таких условиях история и психология не имели никакого значения; "действующие лица носят только исторические имена, наполняя сцену или трактатами на политические темы, или любовными разговорами. Политические идеи трагедий Корнеля после "Сида" вполне отвечали существующему порядку. Трагедия "Cinna" прославляла монархию в духе Ришелье, "Polyeucte" — католическую церковь. Впоследствии в трагедиях "Othon", "Attila" воспевались романические эпизоды из жизни Людовика, доблести его и дофина.
Еще при жизни Корнеля его славу затмила звезда Расина. Этот поэт с самого начала явился покорным исполнителем классической теории. Из предшествовавшей эстетики он с особенной любовью остановился на принципе, что единственным руководителем поэта должен быть разум, здравый смысл, точнее — резонирующий разум (la raison raisonnante), разрешающий все вопросы на основании общих идей, строящий свои создания логическим путем, независимо от частных явлений действительности. Теории Буало, изложенные в "Art poétique", все построены на том же принципе; для критика разум и поэзия — одно и то же. Его современник, Декарт, способность человека рассуждать логически признал высшей силой, подчиняющей все другие свойства человеческой природы. Классическая критика усвоила этот взгляд в области поэзии; ему соответствует в точности и театр Расина. Рассуждения поэта в предисловиях к трагедиям часто буквально совпадают с наставлениями Буало. Стараясь оправдать стих Буало "Des siècles, des pays étudiez les moeurs", Расин стремился к знанию, к соблюдению исторической истины. В первом предисловии к "Баязету" он уверяет, что "главным его стремлением было ничего не изменять ни в нравах, ни в обычаях нации" (турецкой). В предисловии к "Митридату" приведены ссылки на историков, сообщающих данные относительно характера царя, его семьи, его романических приключений. Вообще Расин, по его словам, "изменял только некоторые частные эпизоды по праву поэзии", а в сюжетах и характерах хотел следовать истории. Это было совершенно в духе советов Буало:
Gardez donc de donner...
L'air ni l'esprit français à l'antique Italie
Et sous des noms romains faisant notre portrait
Peindre Caton galant et Brutus dameret.
("остерегайтесь навязывать французский характер и дух античной Италии и, под покровом римских имен рисуя наш портрет, Катона изображать влюбленным, а Брута — щеголем"). За этими стихами Буало следовало, однако, предписание совершенно другого рода:
...La scène demande une exacte raison;
L'étroite bienséance y veut êtro gardée.
"Точный разум" и "строгая благопристойность" на сцене представлялись, таким образом, как бы тожественными. Очевидно, Расину невозможно было одновременно следовать истории и спасать "благопристойность", как ее понимали при дворе и в городе. В результате его трагедии представляют собой изумительную смесь античных преданий с нравами и чувствами XVII века.
L'étroîte bienséance и неограниченное влияние академии совершенно преобразовали старый литературный французский язык. Множество слов исчезло: остались только общие выражения, употреблявшиеся в разговоре салонного общества. Речь приняла изящный, стройный вид, но утратила силу и живописность. Расина следует считать талантливейшим создателем классического стиля. К трем единствам он прибавил четвертое — единство языка: все его герои и героини говорят одинаково изысканной, в высшей степени правильной речью. Еще важнее было сообщить им такое же изящество чувств и манер. Расин достиг этого, невзирая ни на какие исторические противоречия. Кроме общеобязательной "благопристойности", у поэта был еще другой весьма сильный мотив, объясненный в предисловии к "Федре". У Расина клевету на Ипполита возводит не сама царица, как в древней трагедии, а ее наперсница, Энона; по мнению французского поэта, "клевета имеет в себе нечто слишком темное и низкое, чтобы вложить ее в уста принцессы", и "эта низость" казалась ему "более свойственной кормилице, которая могла питать более рабские наклонности". Очевидно, на этом основании и другие трагические герои — неизменно принцы, короли, полководцы — должны были отличаться такими же "благородными и доблестными чувствами", как и Федра, просто в силу своего ранга. Поэтому в "Ифигении" удерживается обычай человеческих жертвоприношений, но Ахилл изображается галантным кавалером; Нерон превращен в мечтательного ритора на тему о женской красоте и женском чувстве ("Britannicus", II, 2), Александр Македонский "прекрасным глазам" женщины "приносит всю свою доблесть" ("Alexandre", V, 3). Поэт ни на минуту не забывает о высоком положении своих героев, и сами герои и героини также бдительно следят за собой. Тот же разум и та же благопристойность устраняют со сцены всякие бурные порывы страсти, все бессознательное, стихийное, нерассудочное. Буало в первой же песне своей поэмы осудил малейшее неповиновение "игу разума" и оригинальное вдохновение обозвал безумием (folie). Расин, по поводу Федры, одержимой, по-видимому, самой жгучей любовью, гордился, что на сцене показал нечто в высшей степени разумное (raisonnable), т. е. вполне сознательное и рассудочное. На классической сцене талант поэта подчинен таким же определенным уставам, как политическая и общественная жизнь XVII в.
Четвертый первенствующий поэт эпохи, Мольер, относительно формы занимает самостоятельное положение, так как для комедии ни Аристотель, ни его толкователи не выработали таких точных правил, как для трагедии. Ввиду этого и самый жанр считался несравненно ниже. Комедии надлежало исполнять менее почетную роль, чем трагедии — забавлять, ограничиваясь кругом низшего сорта героев. Людовик XIV не различал Мольера, как автора "Тартюфа", от Мольера — автора балетных либретто, и изумился, когда Буало заявил о его великом таланте. Но сам Мольер далеко не был последователем Буало. Он первый подверг жестокому осмеянию классическую трагедию и ее учителей, начиная с Аристотеля. Один из его героев — Дорант — в комедии "La critique de l'école des femmes" (сцена VII) произносит следующую тираду по адресу трагических авторов, слишком гордых своим сочинительством: "Я думаю, гораздо легче витать в области высоких чувств, бросать в стихах вызов счастью, осыпать обвинениями судьбу, поносить богов, чем проникать в смешные стороны человеческой природы и заинтересовывать публику несообразностями повседневной жизни. Когда вы изображаете героев, вы делаете это как вам вздумается. Это совершенно произвольные образы, в них нечего искать сходства с какой бы то ни было действительностью..., но когда вы беретесь изображать действительных людей, вы должны их брать, какими они являются в жизни. Необходимо, чтобы ваши создания походили на действительность, — и ваша работа утратит всякое значение, если в ней не узнают типов современников". Это — самая ранняя критика на классическую трагедию, высказанная в период полного расцвета славы Корнеля и первых шагов Расина. Мольер окончательно развенчал теорию единств, устами того же Доранта жестоко насмеялся над правилами, обзывая их "крючкотворством" (chicane), правилом всех правил объявил искусство "нравиться публике", "Поэтику" сравнил с поваренной книгой, так как одинаково излишне справляться, написана ли удачная пьеса по правилам Аристотеля или сделан ли вкусный соус по предписаниям французского повара. Все эти соображения вошли в позднейшую критику, направленную против К. Мольеру оставалось только развенчать общественный смысл классической трагедии, ее аристократические тенденции, чтобы приблизиться к новому жанру, к реальной драме. Но сословные воззрения эпохи всецело тяготели над поэтом; он остался верен аристократическому принципу классических жанров. Для него комедия являлась произведением по преимуществу забавным, предназначенным для того, чтобы "заставлять смеяться почтенных людей" (faire rire les honnêtes gens); "почтенные же люди" XVII века — двор и отчасти город. Эстетический вкус и здравый смысл придворных Мольер неоднократно прославляет в своих комедиях, противопоставляя этим достоинствам "педантизм" и "ржавую науку" ученых ("Les femmes savantes", IV, 3; "La critique", VII). "L'esprit du monde" — "воззрения света" — Мольер рекомендует поэтам как единственный источник "хорошего вкуса". "Приговор двора — пробный камень для ваших комедий", говорит Дорант автору. Грубой лести, впрочем, Мольер не позволял себе. Его сцена переполнена "смешными маркизами", и галерею их он считал неисчерпаемой ("L'impromptu de Versailles", sc. III). В отдельных случаях ему даже приходилось защищать художественное развитие партера, т. е. демократической публики, доказывать, что относительно "хорошего вкуса" не имеет никакого значения цена места — в луидор или в 15 су ("La critique", sc. VI). Но это — частности; в общем Мольер верует в зависимость литературы от двора и в непроходимую пропасть между трагедией и комедией, настоящими героями и смешными глупцами. Именно за эти верования впоследствии энциклопедисты и упрекали великого поэта, отличая его в других отношениях от его современников.
Отзыв Мольера о классической трагедии и эстетических теориях являлся характерным признаком. Очевидно, здание классицизма начинало колебаться в эпоху, по-видимому, самого пышного расцвета. Стоило только сделать логический вывод из таких произведений, как "Тартюф", совершенно не удовлетворявший теории классической комедии, — и в результате падали главнейшие опоры классицизма. Расин, превративший трагический пафос в галантную риторику, сильно способствовал разложению трагедии. Его преемникам оставалось поддерживать интерес публики всевозможными романическими вымыслами и прикрасами. На сцену были перенесены такого рода ужасы и хитросплетения, что перед ними совершенно бледнела античная трагедия. Любовная страсть переплеталась с противоестественными преступлениями. Особенное искусство в этом направлении проявил Кребильон, составивший, во мнении классиков, вместе с Корнелем и Расином такую же триаду трагических гениев, какая существовала в древности: Corneille grand, Racine tendre, Crébillon tragique. У него герои угощают друг друга человеческой кровью и на сцене появляется чаша, наполненная ею ("Атрей и Тиест"); отец и сын выступают соперниками в любви и один из них, по воле оракула, должен убить другого ("Идоменей"); женщина, умертвившая мужа, влюблена в своего сына ("Семирамида"). При таком взгляде писателей на трагический пафос сочинять трагедии становилось весьма легкой работой. "В наши дни, — жалуется Гримм в 1766 г., — нет шалуна, который бы по выходе из школы не считал своим долгом сочинить трагедию". Серьезнейшие представители литературы вполне допускали подобное явление. Мармонтель рассказывает, что Вольтер советовал ему сочинять трагедии, после того как юноша откровенно сознался "патриарху" в своей совершенной неопытности, в незнании света, жизни, в неуменье создавать характеры. И сам Вольтер, оставаясь в пределах классической трагедии, принужден был прибегать к фантастическим вымыслам на почве истории; именно он ввел в моду "исторические пьесы", уже окончательно лишенные реальной основы и реального исторического содержания. Гримм также и этому факту приписывает упадок трагедии. Разложение К., следовательно, совершалось в недрах самого классического творчества, являлось логическим результатом его принципиальных основ. Перемена общественных условий, совершавшаяся во Франции с первой четверти XVIII в., также отразилась на традиционной литературе. Третье сословие постепенно обнаруживает свою силу, сначала благодаря материальным успехам в области торговли и промышленности, а потом под влиянием общего демократического направления политической мысли. Буржуазия становится рядом со старой аристократией, как новая влиятельная публика со своими вкусами и запросами. Естественно, эту публику не может удовлетворить ни трагедия, признававшая только королей и принцев, ни комедия, смотревшая на своих героев "низкого звания" как на шутов и уродов. На сцене должна была явиться мещанская действительность, смех и слезы вполне реальных будней третьего сословия. Факт осуществился раньше теории и увлек талантливейшего представителя К. — Вольтера. Успех пьес Детуша и Лашоссе заставил его примкнуть к новому направлению. В предисловии к драме "L'enfant prodigue" Вольтер заявил, что "все жанры хороши, за исключением скучного"; в предисловии к "L'Ecossaise" признается законным выводить на сцену "все сословия и все звания людей"; наконец, по поводу трагедии "Гебры" Вольтер пишет следующее: "чтобы легче внушить людям доблести, необходимые для всякого общества, автор выбрал героев из низшего класса, он не побоялся вывести на сцену садовника, молодую девушку, помогающую своему отцу в сельских работах, офицеров, из которых один командует небольшой пограничной крепостью, другой служит под его командой; наконец, в числе действующих лиц есть простой солдат. Такие герои, стоящие ближе других к природе, говорящие простым языком, произведут более сильное впечатление и скорее достигнут цели, чем влюбленные принцы и мучимые страстью принцессы". Это рассуждение относится к 1769 г. Остальные философы высказались в том же духе еще раньше, и здесь не оказалось разногласия между Руссо и энциклопедистами. Руссо объяснил свое отношение к классицизму в "Письме к д'Аламберу"; он энергически порицал героев классической трагедии и комедии, которые или выше, или ниже обыкновенных людей, и советовал воспроизводить на сцене la simple humanité souffrante. Дидро в 1757 и 1758 гг. издал "Разговоры" и трактат "О драматической поэзии", по поводу своих драм "Le fils naturel" и "Le père de famille". Здесь впервые вполне определенно высказана идея реализма в принципе: rapprochez-vous de la vie réelle, и в основу новой литературы положено изображение различных общественных сословий и состояний. Войну против К. вели и другие писатели, не принадлежавшие к партии энциклопедистов, но в вопросах художественных единомышленные с ними и часто еще более смелые и последовательные. Среди этих борцов первое место принадлежит Мерсье, плодовитому драматургу, позже мужественному деятелю в эпоху революции, автору "Du théâtre. Nouvel essai sur l'art dramatique" (Амстердам, 1773), в котором даны основные принципы позднейшего романтизма и натурализма. Мерсье первый из французских писателей классическим авторам противопоставил Шекспира — прием, усвоенный немецкими и впоследствии французскими романтиками. Мерсье восхваляет народность и реализм шекспировского творчества; французские классики, в его глазах — petits rimailleurs, поглощенные одной лишь заботой о "благопристойности". В противоположность аристократическим наклонностям прежних писателей, Мерсье хочет превратить поэта в народного трибуна, в неутомимого исследователя народной жизни. А так как народ при старом порядке был самой несчастной и обделенной частью населения, то Мерсье рекомендует поэту перенести на сцену все бедствия, все ужасы жизни бедняков, не отступая ни перед какими реальными подробностями. Он провозглашает неограниченные права истории, реального быта, личной психологии. Народ должен явиться на сцене со своим жаргоном, обычаями, в подлинном своем платье. Все национальности и все эпохи должны проходить на сцене в исторически верных образах и картинах. Вторую половину XVIII в. следует признать, таким образом, эпохой теоретического упразднения К. Практически старая школа также потерпела немало жестоких ударов. Даже у Вольтера осталась, в конце концов, внешняя форма К. — пять актов, александрийский стих и единства; самый дух трагедии изменился до неузнаваемости. Наполеоновская монархия и потом реставрация, мечтавшие о воскрешении старого порядка, вызвали к жизни и старое искусство. К. при Наполеоне снова получил обаяние школы, устанавливающей порядок в литературе и способствующей успокоению умов. Некоторые современники этой эпохи, например Фонтан, соединяли реакционную политическую деятельность с восстановлением К. Еще яснее сказался смысл новых увлечений классической теорией в деятельности знаменитейшего критика наполеоновского периода — Жоффруа. Это — усердный панегирист Наполеона и его порядков, беспощадный критик писателей XVIII в. и ожесточенный враг Шекспира. Защищая классический педантизм, Жоффруа ценит современные литературные произведения по их внешней стройности и политической благонамеренности. Сильнейшие его удары направлены на г-жу Сталь. Этой писательнице выпало на долю остаться верной преданиям XVIII века в самый разгар наполеоновского режима. В области литературы она первая распространила во Франции термин романтизма и в двух своих сочинениях "De la littérature" и "De l'Allemagne" возобновила воззрения основателей драмы на К. В первой книге она указала на "дух свободы" (l'esprit de la liberté), царствующий в творчестве германских народов, и попыталась разъяснить французам красоты оссиановской и шекспировской поэзии. Во втором сочинении в первый раз на французском языке была представлена основательная и сочувственная оценка произведений немецкой литературы. Г-жа Сталь подметила здесь свойства, неведомые французскому К.: народность, свободу творчества, вдохновенную игру воображения и чувства. Она дает романтизму и К. те самые определения, какими воспользуется Виктор Гюго в своем "манифесте" — предисловии к "Кромвелю". В книге "О Германии" читаем: "иногда слово "классический" принимают как синоним совершенного. Я употребляю его в другом смысле. Классическую поэзию я рассматриваю как поэзию древних, а поэзию романтическую — как поэзию, связанную некоторым образом с рыцарскими преданиями". В романах Руссо г-жа Сталь видит германский дух, т. е. преобладание сердца над разумом, чувствительного воображения над рассудочной риторикой. Эти элементы нашли самую благоприятную почву в Германии, и романтизм оказался там таким же национальным продуктом, каким классицизм был во Франции XVII века.
Национальная романтическая поэзия открылась в Германии "периодом бури и натиска", после того как деятельность Лессинга повторяла относительно французского К. тот самый процесс, какой был совершен во Франции основателями мещанской драмы. В порыве увлечения поэтической свободой, личным вдохновением и рыцарскими, т. е. средневековыми преданиями, молодые немецкие поэты доходили до крайних пределов фантастичности, религиозной мечтательности и поэтического произвола и "беспорядка", по образцу средневековой действительности и средневекового творчества. Те же увлечения сказались и в произведениях первого признанного французского романтика — Шатобриана. Эти крайности помешали романтической школе создать прочный идейный и художественный противовес воскресшему К. Даровитейшие представители нового направления в Германии — Гёте и Шиллер — в последний период своей деятельности пришли к культу чистого "эллинского" искусства, к культу античной красоты, соединенному временно с чувством презрения или полного равнодушия к современной действительности и вообще к общественным вопросам. Гёте обнаружил даже несомненное сочувствие французскому К., оправдывая в "Беседах с Эккерманом" теорию единств, определяя классическое, как понятие всего здорового, а романтическое — как понятие всего больного (2 апреля 1829 г.). Основные недостатки романтизма, по мнению Гёте, заключались в "туманности" и "неопределенности". И эти недостатки, действительно, свойственны немецкому романтизму и первому периоду французского. Исключительно с эстетической точки зрения Гёте ценил и величайшего представителя французского романтизма — Виктора Гюго: ему суждено было перенести основы романтизма из области "туманных" и "неопределенных" мечтаний на почву ясной, всесторонней принципиальной критики. Теория романтизма сложилась у Гюго постепенно: сначала художественная и психологическая, позже общественная и политическая. Первый трактат его о романтизме — предисловие к драме "Кромвель", появившееся в октябре 1827 года. После критиков XVIII века, особенно Мерсье, и их наследницы — г-жи Сталь, в рассуждении Гюго мы не встречаем идей новых по существу. Боевой клич у нового романтика — прежний: Шекспир — "бог театра". Понятие о романтической и классической литературе — те же, как у г-жи Сталь. На основании творчества Шекспира, Гюго защищает право "гротеска" рядом с "возвышенным" (sublime), ужасного рядом с шутовским (le bouffon), трагедии — с комедией. Для характеристики новой поэзии Гюго употребляет термин XVII в. — драма; это, по его словам, истинное детище новой христианской цивилизации, новой реальной жизни. "Поэзия, родившаяся из христианства, поэзия нашего времени — драма; характерная черта драмы — реальное; реальное же проистекает из совершенно естественного слияния двух типов — возвышенного и смешного, которые скрещиваются в драме, как и в жизни и во всем мироздании". В логическом увлечении Гюго приходит к выводу: "смешное (le grotesque) — одна из высших красот драмы". Все классические теории кажутся ему уродованьем действительности, насилием над природой и человеком. Французский К., по его мнению, не имел "ничего общего" с античным — свободным, естественным и национальным. Новую школу Гюго связывает с современными общественными явлениями и в эпоху свободы и просвещения требует ничем не стесняемой художественной свободы. Он ратует за историческую правду, за couleur locale в самом широком смысле слова. В этом отношении даже Гёте признавал большие заслуги французского романтика. В предисловии к "Эрнани" Гюго дополнил эстетическую теорию романтизма совершенно ясным указанием на его общественный и политический контраст с классицизмом. "Романтизм — собственно говоря — не что иное, как либерализм в литературе...И скоро литературный либерализм будет не менее популярным, чем либерализм политический...Литературная свобода — дочь политической свободы...Новому народу — новое искусство". Литература Людовика XIV отлично приспособлена к монархии, но Франции XIX века должна обладать своей собственной литературой — и личной, и национальной. За литературой двора должна следовать литература народа. В литературе, как и в обществе, не должно быть ни этикета, ни анархии: только законы. "Ни красных каблуков, ни красных колпаков" ("Ni talons rouges, ni bonnets rouges"). Этой оговоркой поэт хотел предотвратить лирическую разнузданность раннего романтизма, царствовавшую особенно на немецкой почве. С течением времени демократические тенденции романтизма еще более усилились: в предисловии к драме "Рюи Блаз" Гюго провозгласил народ основой государственного блага, могучей спасительной силой в эпохи политического упадка страны и нравственного разложения высших сословий. В художественном, литературном отношении романтизм — явление по преимуществу германское, но в общественном и политическом отношении он достиг законченного развития во Франции. Здесь с возникновением романтической школы совпал в высшей степени оживленный период политической жизни, между тем как в Германии отсутствие крупных национальных явлений в этой области помешало всестороннему уяснению принципов романтизма. О немецком К. — см. Немецкая литература.
Ср. G. Egger, "L'Hellénisme en France" (1869); Arnaud, "Le théories dramatiques au XVII-e siècle" (1888); Sainte-Beuve, "Port-Royal" (1860); Lotheissen, "Geschichte der französischen Litteratur im XVII Jahrh." (1878-84); Deschanel, "Le romantisme des classiques".
Ив. Иванов.

Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. — С.-Пб.: Брокгауз-Ефрон. 1890—1907.

Синонимы:

Смотреть что такое "Классицизм" в других словарях:

  • Классицизм —         художественный стиль в европейском искусстве XVII начала XIX вв., одной из важнейших черт которого было обращение к формам античного искусства как к идеальному эстетическому эталону. Продолжая традиции Возрождения (преклонение перед… …   Художественная энциклопедия

  • Классицизм — лит ый стиль, выработанный в абсолютистской Франции XVII в. в эпоху меркантилизма и получивший свое распространение в монархической Европе XVII XVIII вв. Классицизм складывается как стиль крупной буржуазии, в своих верхних слоях связанной с… …   Литературная энциклопедия

  • КЛАССИЦИЗМ — (ново лат.). 1) литературное направление, состоящее в подражании и безусловном подчинении правилам знаменитейших древних писателей. 2) система обучения, в основание которой положено изучение языка и литературы древних греков и римлян. Словарь… …   Словарь иностранных слов русского языка

  • КЛАССИЦИЗМ — [аси], классицизма, мн. нет, муж. (нем. Klassizismus) (книжн.). 1. Система образования на основе изучения классических древних языков (греческого и латинского). В 70 х и 80 х годах 19 в. в русской школе царил классицизм. 2. Направление в… …   Толковый словарь Ушакова

  • КЛАССИЦИЗМ — (от лат. classicus, букв. – принадлежащий к первому классу римских граждан; в переносном смысле – образцовый) – художеств. направление и соответствующая ему эстетич. теория, возникновение к рых относится к 16 в., расцвет – к 17 в., упадок – к… …   Философская энциклопедия

  • Классицизм — Классицизм. Ж.А. Габриель. Малый Трианон в Версале. 1762 64. КЛАССИЦИЗМ (от латинского classicus образцовый), стиль и направление в литературе и искусстве 17 начала 19 вв., обратившиеся к античному наследию как к норме и идеальному образцу.… …   Иллюстрированный энциклопедический словарь

  • КЛАССИЦИЗМ — (от лат. classicus образцовый) стиль и направление в литературе и искусстве 17 нач. 19 вв., обратившиеся к античному наследию как к норме и идеальному образцу. Классицизм сложился в 17 в. во Франции. В 18 в. классицизм был связан с Просвещением;… …   Большой Энциклопедический словарь

  • классицизм — а, м. classicisme m., > нем. Klassizismus. 1. Направление в литературе и искусстве 17 нач. 19 вв., основанное на подражании античным образцам и связанное с системой строгих правил в воспроизведении действительности. БАС 1. Мне скажут: да вы… …   Исторический словарь галлицизмов русского языка

  • Классицизм —  Классицизм  ♦ Classicisme    Эстетика классического искусства и его сторонников. Для классицизма характерно следование определенному идеалу порядка и ясности, но также и идеалу единства, рационализма, равновесия, дисциплины, гармонии, простоты и …   Философский словарь Спонвиля

  • Классицизм —       (от лат. classicus образцовый), стиль и направление в архитектуре и изобразит, искусстве 17 начала XIX вв., обратившиеся к античному наследию как к идеальному образцу. В целом в русском искусстве К. распространился во 2 й половине XVIII 1 й …   Санкт-Петербург (энциклопедия)

  • Классицизм — (лат. classicus – первоклассный, образцовый) художественный стиль и направление в европейской литературе и искусстве XVII начала XIX в., одной из важных черт которых являлось обращение к образам и формам античной литературы и искусства как… …   Энциклопедия культурологии

Книги

Другие книги по запросу «Классицизм» >>


Поделиться ссылкой на выделенное

Прямая ссылка:
Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

We are using cookies for the best presentation of our site. Continuing to use this site, you agree with this.